Пребывание в Курске. — Откупщик Логинов. — Нравы и обычаи курских помещиков. — Н. Я. Стремоухов. — Барон Будберг. — Мне предлагают место курского губернатора. — Толки, предшествовавшие 19 февраля 1861 г.

1860 и 1861 годы

С каждым годом число флигель-адъютантов увеличивалось, а значение их соответственно падало. Командировки делались редкостью, дежурить приходилось один раз в два месяца, за исключением одного месяца в году, когда с лишком тридцать человек рассылалось по России для наблюдения за правильностью призыва отпускных или рекрутского набора. Так, в этом году я был назначен контролировать сначала призыв отпускных в Петербургской губернии, а потом в Курской. Жена моя проводила лето в Вонлярове, и потому я поехал к ней, и уже вместе отправились мы в город и губернию, на пользу которых мне суждено было впоследствии бесплодно посвятить лучшие мои силы, предприимчивость, энергию, причём разочароваться в людях и приобрести множество врагов только строгим исполнением своей обязанности.

Курск мы застали совершенно безлюдным; помещики в то время ещё жившие зимой в своих домах в городе, были в деревнях, налицо были лишь должностные лица.

Губернатор[1], администратор старого покроя, был человек смирный, малограмотный, усердно старавшийся об одном, чтобы всюду царствовали «тишь да гладь и божья благодать», а другими словами, чтобы всё было шито да крыто. Несмотря на эти отрицательные качества, Николая Петровича не любили.

Предводитель (ныне покойный) Николай Яковлевич С., мой старый знакомый (он начал службу в лейб-гвардии Конно-пионерном дивизионе), с губернатором не ладил, а впоследствии эти господа разошлись до ненависти. Николай Яковлевич был человек лукавый, малообразованный, завистливый и, что всего хуже — в крепостнических отношениях у своей супруги… дед её, некто Логинов, был товарищем кутежей Григория Александровича Потёмкина до его поступления на службу. Во время силы или, как тогда выражались, случая, Потёмкин вспомнил о своём компаньоне и послал его отыскивать в Москву; его отыскали в одной из харчевен пьяного и оборванного, отвезли в Петербург, но не посмели в таком виде представить Потёмкину, а потому сначала сводили в баню, а потом прилично одели. Несмотря на то что от зоркого глаза Потёмкина не могло укрыться, как низко упал бывший товарищ его разгульной жизни, он его принял милостиво и советовал ему принять участие в винных откупах. Получив ответ, что за неимением средств к жизни, а тем более капиталов, необходимых для залогов, это невозможно, Потёмкин объявил, что это его забота, и действительно доставил ему собственноручное поручительство императрицы, с которым Логинов был допущен сенатом к торгам и получил откупа петербургский и московский, немедленно взял значительную сумму отступного за первый и отправился лично хозяйничать вторым в Москву. Видно, дела пошли недурно, потому что он оставил сыну несколько тысяч душ. О всех этих происшествиях с бедным разночинцем Логиновым мне передавал гораздо обстоятельнее и подробнее очень интересный и умный старик, игравший в своё время немаловажную роль в Курске — Викентий Семёнович Студзинский. Я нарочно указываю на источник этих сведений, потому что некоторые из них не согласуются с тем, что нам по сие время известно о молодости князя Таврического.

К сожалению, не подозревая, что мне придётся в скором времени управлять Курскою губерниею, я не старался заводить знакомства и поближе узнать местных условий жизни. Всё, что до меня доходило о нравах, обычаях помещиков, чиновничества и даже местного духовенства, возбуждало отвращение, даже ужас. У Николая Петровича Бибикова был камердинер, известный целой губернии как человек нужный и влиятельный, чрез которого можно было обделывать делишки. Бывший до N.N. губернским предводителем Н. Я. С., обедая у губернатора, не уезжал домой, когда Бибиков после администраторских трудов отходил ко сну, а ходил (к сожалению, я забыл имя и отчество пресловутого камердинера) к случайному человеку и там закуривал сигару, и, препровождая время в приятной и полезной беседе, терпеливо выжидал минуты пробуждения начальника губернии для составления партии его превосходительства. Вредное влияние этого камердинера дошло в конце 1860 г. до сведения министра внутренних дел и губернатору было приказано с ним расстаться. Право, невольно берёт недоумение, чему во всём этом наиболее нужно удивляться!

Николай Алексеевич С* был тип местного курского дворянина, хитрый по натуре, ловкий, уклончивый и совершенно необразованный. К сожалению, у меня не сохранилось пространных его замечаний на проект, так называвшийся в то время, «улучшения быта помещичьих крестьян». Этими замечаниями крепостник-помещик пренаивно высказывал неодолимое отвращение к проектированной законодательной реформе и старался застращать правительство нелепейшими последствиями, которые ему представляли воображение, возбуждённое малодушием и весьма неспокойною совестью. После указа 19 февраля 1861 года, Николай Алексеевич приезжал только раз, и то не надолго, в своё имение «Фатеж», Льговского уезда, затем жил и умер несколько лет спустя в Санкт-Петербурге. Он был слишком стар, чтобы освоиться с новыми ненавистными порядками, заставлявшими признавать человеческие права людей, находившихся ещё так недавно в бесконтрольном распоряжении каприза, прихоти, а часто и непостижимой жестокости помещика.

Возвращаюсь к семейству С., чтобы дать понятие о нравах, четверть века тому назад бывших в Курской губернии. Жена Николая Алексеевича, рождённая Д., считалась доброю и почтенною женщиной, но её покровительством пользовался Николай Гаврилович Д., отличный исправник Льговского уезда. Я говорю «отличный» потому, что он был настолько умён, чтобы чутьём узнавать характер, взгляд, требования и направления каждого губернатора. Притом он был дельцом и настолько деятельным, что успевал лучше других управлять большим уездом и притом заведовать имениями и делами многих помещиков.

У четы С. было два сына и одна дочь. Старший из сыновей, Пётр Николаевич, воспитанный, как и младший, Николай, в императорском лицее, был не глуп; несмотря на это, ему вначале не везло; поступив на службу в министерство иностранных дел, он много лет прозябал в Рагузе консулом, и потому за ним в Курске долгое время сохранялось прозвище принца Рагузского. Впоследствии ему была поручена в Крыму канцелярия пришельцев из разных губерний, тут он испытал крупную неудачу… Канцелярия эта не состоялась, несмотря на заботливость и предусмотрительность начальства. Новые колонисты как-то не вовремя прибыли в Крым в позднее время года, не было заготовлено ни материала для построек, ни продовольствия, большая часть перемёрла, остальные разбежались.

Впоследствии я уже застал Н. П. С. вице-директором азиатского департамента министерства иностранных дел[2]…

Возвращаясь к деятельности своей того времени по призыву отпускных нижних чинов, не могу не упомянуть о подполковнике, командире курского гарнизонного батальона, бароне Б., шурине генерала Л., начальника всей внутренней кражи, как тогда говорили, и стражи официально. Впоследствии мне придётся говорить подробно о существовавших в то время беспорядках и ужасах этой фиктивной внутренней стражи. Теперь мне приходится сказать только, что я ежедневно по утрам несколько часов проводил в казармах и тогда уже получил убеждение, что этот барон Б., женатый на курской дворянке М., был скорее похож на немецкого лабазника, чем на командира русского батальона; что он, пользуясь протекциею корпусного командира, дозволял себе всевозможные злоупотребления и довёл батальон, ему вверенный, до отвратительного состояния и до такого упадка дисциплины, что нижние чины гораздо более были похожи на бродяг, чем на солдат. К счастью, я в то время не имел поручения входить в подробности хозяйственного и фронтового состояния батальона и старался только по возможности скоро окончить призыв, в чём и успел с помощью губернатора и исправников.

В это моё пребывание в Курске я часто виделся с Николаем Яковлевичем С., местным щигровским помещиком и губернским предводителем дворянства. Если я возвращаюсь к этой личности, то это потому, что я впоследствии подозревал его в участии не только отставки Бибикова, но и моего назначения губернатором. Должно быть, я ему показался простачком удоборуководимым и, вероятно, он указывал на меня графу Петру Андреевичу Шувалову, в то время состоявшему директором департамента общих дел министра внутренних дел.

Возвратившись в Петербург, я, как обыкновенно, поехал представляться государю в Царское село; пришлось долго ожидать приёма вместе с министром внутренних дел, Сергеем Степановичем Ланским, который много расспрашивал меня о Курске и его деятелях; я очень хорошо помню, что я сильно защищал Бибикова, говоря, что против него интригуют многие, но что он человек спокойный и хотя и придерживается общих оснований тогдашней губернаторской службы, то есть не гнушается откупным содержанием и не отличается гениальностью, но всё-таки не похож на портреты, представляемые министру доброжелателями, которые, если бы были назначены на его место, делали бы то же самое, но, вероятно, в бóльших размерах.

Я этому разговору не придавал никакого значения, и вспомнил о нём гораздо позже, а именно уже зимой, когда однажды заехал к П. А. Шувалову; он меня встретил словами: «Как я рад, что ты заехал, я только что приказал закладывать сани, чтобы ехать к тебе по поручению Ланского. Министр тебе предлагает должность курского губернатора и поручил мне тебе сказать, что он очень желает, чтобы ты принял это назначение и немедленно дал утвердительный ответ».

Я был совершенно озадачен; никогда я не думал оставлять военную службу и не готовился к такой роли в администрации, и, конечно, отвечал, что подумаю и дам ответ. На вопрос: что же с Бибиковым? Шувалов показал мне предлинное и совершенно безграмотное письмо, которым Николай Петрович просил министра исходатайствовать ему увольнение от службы и о назначении пенсии. Я вообще не любил советываться, но предложение, мне сделанное, было до того неожиданно, что я счёл долгом серьёзно переговорить об этом с некоторыми лицами, мнением которых дорожил; все советовали принять новое назначение[3], кажется, не вдаваясь в подробности значения и важности губернаторской должности, в то время когда Положение, впоследствии известное под названием 19-го февраля 1861 года о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости, уже было высочайше одобрено и когда с часу на час ожидали манифеста об освобождении крестьян.

Долго я колебался и не давал ответа, но мне кажется, что конфиденциальные сообщения Герстенцвейга были главною побудительною причиной наконец выраженного мною согласия. Я очень хорошо понимал, что мне будет ещё труднее отказываться от должности директора провиантского департамента военного министерства, а должность эта казалось мне гораздо труднее и неблагодарнее — губернаторской.

Через три дня после посещения мной С. С. Ланского для изъявления ему согласия принять предложенную мне должность, высочайшим приказом 19 января 1861 года я был назначен курским военным губернатором, управляющим и гражданскою частью.

На другой же день я представлялся государю по случаю нового назначения и был удивлён тем, что государь в самых милостивых выражениях благодарил меня за принятие мною должности губернатора.

В то время в одном доме со мной жил сенатор, бывший в трёх губерниях гражданским губернатором (а именно в Калужской, Черниговской и, наконец, Петербургской), Н. М. С., старый мне знакомый по клубу. Он мне предложил свои услуги, чтобы меня снабдить практическими указаниями, чего избегать, на что настаивать, за чем особенно следить, кому делать визиты, кому послать карточки и тому подобное. Я только слушал и просил позволения записать особенно важные указания. Эту записку я держал у себя в Курске на письменном столе и всякий раз, как моя собственная практика указывала на полнейшую несостоятельность мнений Николая Михайловича, я против отметки, сделанной в Петербурге со слов Н.М., писал: «—ъ>; когда я приводил в порядок бумаги пред отъездом из Курска, в конце 1863 года, эта бумага попалась мне на глаза; на ней против двадцати шести пунктов сочинения Н.М. было двадцать три раза написано: «—ъ».

Любопытное это было время, — когда все знали, что государь остаётся непоколебимым и твёрдо решился во чтобы ни стало исполнить последнюю волю своего отца и осуществить реформу, которой желали императоры Александр I и Николай, но не могли или не успели привести в исполнение.

Здесь я могу привести записанные мною слова императрицы Александры Фёдоровны, сказанные мне в августе или сентябре 1860 года, когда я к ней являлся после производства в генерал-майоры. Надо сказать, что вдовствовавшая государыня Александра Фёдоровна принадлежала в числу неверующих в возможность упразднения крепостной зависимости крестьян.

— «Si feu mon mari, qui a toujours si ardemment desiré la libération des paysans, n’est pas parvenu a réaliser ses desirs,—comment cela pourrait-il réussir á mon fils?» (Если покойному мужу моему, так горячо желавшему освобождения крестьян, не удалось осуществить своего желания, — каким же образом может это удасться моему сыну?).

Большинство русской публики не разделяло этого мнения императрицы; все знали, что реформа неминуема; крепостники были взбешены, тем более что самое обыкновенное приличие не позволяло явно выказывать неудовольствие; но в тесных кружках между собой они не стеснялись и с запальчивостью, даже в не принятых выражениях, относились к действиям правительства, к намерениям и высказанной воле государя.

Значительные помещики высшего круга, лучше воспитанные, не управлявшие никогда сами своими вотчинами и даже мало вникавшие в настоящую суть вопроса, считали долгом (конечно, некоторые) кричать против нарушения права собственности и не признавали ни справедливости, ни возможности «земельного надела».

Некоторые шли далее и доказывали, что если государь хочет освободить крестьян на счёт дворян, то справедливость требует, чтобы и дворянам были гарантированы особенные права конституциею, парламентом, то есть народным представительством с палатою господ. Составленные некоторыми из помещиков beau-mond’а записки в этом духе секретно передавались из рук в руки, причём можно было наслушаться невероятных, в высшей степени непрактичных и несвоевременных требований и суждений.

За два дня до опубликования достопамятного манифеста 19 февраля 1861 года меня о том предупредил граф Пётр Андреевич Шувалов.

Примечания

1 Николай Петрович Бибиков, бывший шесть лет губернатором в Симбирске и в то время дослуживавший пятый год в Курске.
В. Д.

2 Все упоминаемые здесь лица — покойные.

3 Кроме покойного А. Д. Герстенцвейга, который давал понять, что меня имеют в виду для одного из хозяйственных департаментов военного министерства.
В. Д

...

Две эпохи: 19 февраля 1861 года и отмена телесных наказаний по приговору суда 17 апреля 1863 г.

Я никогда не забуду, что я обязан государю Александру Николаевичу двумя самыми счастливыми эпохами своей службы.

После назначения моего курским военным губернатором, управляющим и гражданскою частью, был объявлен манифест, упразднявший крепостное право.

В Курск я прибыл в тот самый день, когда в соборе был прочитан этот манифест; народ ещё не отдавал себе отчёта в своём счастье; манифест ссылался на Положение, ему неизвестное, но мне было легко на душе: я хорошо понимал, что при крепостном праве, зорко следя за помещиками, я бы вынужден был преследовать большую часть из них за злоупотребления помещичьей власти. Злоупотребления, сделавшиеся нормальными по бездействию губернского начальства, никого не поражали и даже редко вызывали протесты и жалобы, а народ с непостижимым терпением переносил всевозможные притеснения, несправедливости, мучения, истязания.

Вотчинное право, упорно отстаивавшееся многими крупными землевладельцами, кануло в вечность; впрочем, я не могу не сказать в оправдание его защитников, что это были люди богатые, никогда близко и пристально не всматривавшиеся в труженическую жизнь крепостного люда и в нескончаемых спорах об этом предмете, беспрестанно возбуждавшихся во время деятельности крестьянской, так называемой Редакционной, комиссии, с детскою (?) наивностью приводили в пользу вотчинного права исключительные примеры трогательных патриархальных помещиков с принадлежавшими им крестьянами. В этих отчаянных усилиях оправдывать вотчинное право и даже доказывать его пользу проглядывали затаённые надежды установления в России английских порядков с палатою лордов и так далее, но об этом мне ещё придётся говорить много и пространно.

Другой момент был тот, когда я получил по телеграфу уведомление от министра внутренних дел, что 30 августа (это ошибка: 17 апреля 1863 г.) государь окончательно приказал отменить телесные наказания по приговору суда. Как теперь помню, что у меня брызнули из глаз слёзы радости и что я от всей души поблагодарил бога за то, что сподобил меня быть исполнителем такого высочайшего повеления. Я тогда же, немедленно отправил гонцов во все уезды, чтобы остановить исполнение уже состоявшихся на прежнем основании судебных приговоров. Я не помню в течение всей моей тридцатилетней службы более радостного дня, и если я и прежде искренно любил государя, то, конечно, с этого времени сделался преданнейшим и нежно любящим верноподданным.

...

Зимой этого года я уже вторично приезжал в Санкт-Петербург по делам службы; кроме меня, находилось в столице десять губернаторов, включая в это число и местного графа А. Л. Бобринского. Не помню, которого числа я получил приглашение приехать к министру внутренних дел в восемь часов вечера.

Войдя в кабинет Петра Александровича, я там уже застал многочисленную компанию, а именно: товарища министра внутренних дел Тройницкого, Якова Александровича Соловьёва, в то время председателя Земского отдела, санкт-петербургского обер-полициймейстера И. В. Анненкова и губернаторов: тверского — князя Багратиона, орловского — графа Н. В. Левашова, тамбовского — К. К. Данзаса, пензенского — Александровского; всех не припомню. Нас усадили кругом большого овального стола, так что в средине друг против друга сидели министр и его товарищ; по правую сторону министра Я. А. Соловьёв, потом Анненков, Бобринский и так далее, мне же пришлось сидеть налево от министра, что оказалось очень удобным, потому что я подавал мнение своё последним.

С большою важностью закрыв глаза, П. А. Валуев обратился к нам приблизительно[1]] с следующими словами:

— «Господа, я собрал вас сегодня, всех наличных в Петербурге губернаторов, чтобы обсудить с вами два важных вопроса и получить о них ваши мнения. Ввиду успешного введения Положений 19 февраля 1861 года и в особенности того усердного содействия, которое выказало повсеместно русское благородное дворянство правительству в этом столь важном деде, не было ли бы желательным и полезным, чтобы государь император выразил своё удовольствие и признательность дворянству особым высочайшим манифестом?»

После непродолжительной паузы все заговорили вдруг, одобряя эту прекрасную мысль, но этим П. А. Валуев не удовольствовался и стал обращаться к каждому лицу отдельно.

Первый подал одобрительное мнение генерал Анненков, за ним NN… то же самое, только изменяя выражения, и другие; когда очередь дошла до меня, я —

[высказал неодобрение помянутой мысли, причём изложил и свои к тому мотивы]

Не могу сказать, чтобы мои слова были приняты сочувственно аудиториею.

Второй предложенный вопрос заключался в том, что ввиду приближающегося срока окончательного избавления от зависимости дворовых, не признаем ли мы полезным принять предусмотрительные и предупредительные меры «против могущих возникнуть (textuel) беспорядков».

Этот вопрос был принят с большим оживлением и господа губернаторы предлагали наперерыв разные предусмотрительные и предупредительные меры, а господин тамбовский губернатор начал даже горячиться, вероятно, от избытка энергии.

Когда немного поутихли и спросили меня, я отвечал: «Мне не известны обстоятельства других губерний, а что касается Курской губернии, то я ручаюсь, что применение человеколюбивого благодетельного закона никогда не возбудит ни малейшего замешательства и тем паче беспорядков».

Вскоре затем начали разъезжаться. Прощаясь с господами администраторами, П. А. Валуев объявил, что о всех мнениях им будет доложено государю императору.

Я нарочно не уезжал, и когда мы остались втроём с Я. А. Соловьевым, я сказал министру:

— Хотя я остался в меньшинстве или один с своим мнением, позвольте надеяться, что вы и о нём доложите государю.

На это Валуев отвечал с непривычною ему живостью.

— Непременно, тем более что я разделяю ваши мнения.

— Так скажите, пожалуйста, — спросил я, — для чего же вы нас собирали?

— Is auraient pút me convaincre (они могли бы убедить меня), — отвечал величественно П. А. Валуев.

Никакого манифеста не было, ни один дворовый не лишил себя жизни за то, что их лишили господ — «отцов родных»…

Для памяти:

О разных предметах, которые так и остались мною нерассказанными;

О назначении меня в Курск; пребывание там, отношения и столкновения; первый опыт познания людей; новый взгляд на разные дела.

Примечания

1 Я говорю приблизительно, потому что, хотя я на другой день и записал «пространной речи краткий смысл», но за форму не ручаюсь.
В. Д.

Здесь оканчиваются сообщённые нам, согласно желанию автора, его достоуважаемой вдовой, Анной Александровной, рождённой Вонлярлярской, в мае месяце 1889 года, в копии, Записки её покойного супруга, сенатора, генерал-лейтенанта Владимира Ивановича Дена.